Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

yul

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском взывает о помощи

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском взывает о помощи

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском - всемирно известный белокаменный храм, объект культурного наследия федерального значения стремительно разрушается.

Posted by Max Nemtsov on 1 Jun 2019, 08:41

from Facebook
by_Kira

дождались

одна из 15 самых ожидаемых, как считает "Форбз", книг этого года



вышла

и некоторым даже удалось уже ее заиметь

а мы какое-то время назад поговорили об этом со SmartReading'ом

меж тем, не все довольны этим обстоятельством и считают, что "Немцов застолбил Пинчона". человек явно располагает тайным знанием о том, как у переводчиков все устроено. я бы тоже хотел стать повелителем вселенной



а "Радуга тяготения", судя по всему, помогает некоторым сдавать сессии (пост подзамочный, но пруфпик имеется)

тут любезный читатель прочел "Sacre Bleu" Кристофера Мура и написал трогательную рецензию (я книжку не читал, но вроде все должно быть не сильно плохо в смысле корректуры, так что о чем он, я даже не знаю)

а тут нежная девушка с трудом одолела читателю эмоционально нелегко было читать "Книжного вора"

еще несколько прогулок по городу, которого нет (тм):
- Водонапорная башня
- Серая лошадь
- Особняк Бринеров
- Особняк Лангелютье

* * *

by_Kira

наша разнообразная жизнь



МакСуини продолжает публиковать открытки с нарядными костюмами. а от ЭйбБукс нам тематическая тыква:



немного букпорна:
Originally posted by raygarraty at post


прислали сегодня. что мне не нравится в системе британского книгоиздания, так это их привычка одновременно выпускать хардкавер и трейд пейпербек, а не сначала хк, а потом тп, как это положено. а через полгода еще еще пейпербек выпустят уменьшенного формата. из-за этой системы мне достался тп, а не хк. но грех обижаться, за счет издателя все-таки.


немного привета от читателя букв читателям запятых и вопросительных знаков

немного Pynchon går under jorden

а, ну и да - "Внутренний порок" уже вдохновляет на фанфики

немного эхо:









довольно много глупостей от главного архитектора города, которого нет, - анатолия мельника. врет он как-то бездарно, предсказуемо и вполне по инструкции. и совершенно понятно, что ситуацией не владеет совершенно - наоборот, ситуация владеет им. во все отверстия владеет

* * *

yul

архивы =ДВР=: гурьев

то что ниже - полная запись т.н. лекции сергея геннадиевича гурьева, прочитанной на факультете журналистики ДВГУ 19 сентября 1990 года, в отредактированном виде ставшая широко известной интересующейся общественности под названием "вожатый перепутал троллейбусные кольца". при чтении этой версии было бы разумным учитывать, что перед нами - прекрасный образец экспромта длиной в академический час. особо трогательно, конечно, что некоторые положения не утратили актуальности и ныне, 17 лет спустя.

ВЫСТУПЛЕНИЕ СЕРГЕЯ ГУРЬЕВА НА ФАКУЛЬТЕТЕ ЖУРНАЛИСТИКИ ДВГУ

…Я думаю, ничего тут зазорного, страшного нет.

Ну, это касается членов редколлегии журнала «Урлайт», если кого-то вдруг волнует эта проблема, его классический состав… Журнал «Урлайт» распался в конце 1989 года, вот, и сейчас как бы на обломках оного классического состава родилось два новых абсолютно издания, одно из которых Наталья Баранова должна была принести в мое отсутствие и помахать им… вот, кстати… вот такой томище, можно его пустить по рядам.

…Вожатый перепутал троллейбусные кольца, в силу чего произошла существенная задержка нашего появления здесь, длительный бег по различным пересеченным местностям города Владивостока, всклокоченный общий вид, прочие моменты, поэтому доклад будет носить очень спонтанный импровизационный характер, потому что изначально предполагалось, что я сюда залезу за полчаса до начала лекции, смогу насытить хотя бы какую-то часть аудитории, в которой я буду находиться, своими флюидами, и потом уже в ней себя чувствовать как дома. Это, к сожалению, не удалось, поэтому я буду себя чувствовать, видимо, крайне неуверенно, за что приношу заранее глубочайшие изменения, а с другой стороны, может, это и к лучшему, потому что такова реальность.

Итак. Главной мыслью, которую я хотел бы развить, это мысль довольно даже банальная — о коренных различиях и даже антагонизме между профессиональной официозной советской журналистикой и заветной самиздатовской прессой. Коренные различия и основной момент, который здесь имеет место, базируется на соотношении субъекта и объекта. В любом случае журналист, который пишет статью, и вообще все, что происходит в этом мире, как мы все прекрасно понимаем, все порождается из соединения субъекта с объектом, или, как еще Сартр справедливо утверждал, одно без другого существовать, конечно же, не может. Потому что объект, не увиденный субъектом, не существует, и субъект, который не имеет почвы для проекции, тоже как бы не существует. Вот только в этом нерушимом синтезе рождается мироздание, и рождается все, что имеет место в этом мире. Соответственно, журнальные статьи. Любая журнальная статья, опять-таки, как известно, рождается из проекции журналиста на некий объект. Ну, о чем-то он захотел написать — и пишет. Советская журналистика и в официозном представлении журналистика, как известно, доминирует полное такое вот превалирование объекта над субъектом. То есть, субъект, журналист, описывающий какое-то явление, целиком и полностью находится в подчинении объекта. Он не пытается с ним чего-то сделать, кроме как единственно встроить его в новую систему или в систему, которая была раньше, до прихода, точнее, до эскалации горбачевщины; встроить в какую-то идеологическую сетку, тем самым он не является чем-то самодовлеющим по отношению к объекту. То есть, если, например, вы описываете, скажем, львов, то есть, историю львов, как появились львы, как их исследовали и прочее, то, как правило, это все соотносится там с ведущей ролью советской зоологии по отношению там к мировой зоологии, какую огромную роль советская зоология внесла в изучение львов, как она их открывала, как она их развивала, как производили эксперименты, как… Лев здесь как бы сам теряется, в общем-то, на фоне ведущей роли советской зоологии. Но это, по-моему, не самое страшное; самое страшное — что теряется сам журналист. Это та его ипостась, которой должно встраивать в идеологическую сетку льва. Лев — это, естественно, условный символ. Конечно, со львами поступали иначе, но не суть важно, во всяком случае, угол зрения здесь совершенно ясен. То есть, остается объект, под которым находится журналист, который целиком и полностью от него зависит.

Напротив, в самиздатовской журналистике происходит нечто совершенно иное. Нечто совершенно иное происходило сначала, как и все в этом мире, на неосознанном уровне, то есть рождалось как бы из природы самиздатовской журналистики, потом там была как бы некая антитеза, то есть самиздатовская журналистика в развитии решила перешагнуть через свои приемы, подражать как бы официозу, тоже слегка уже залезать под объект; смотреть на него снизу, и потом, наконец, она как-то поняла, когда это у нее стало получаться более, чем у официоза, она осознала, что то, что из нее спонтанно рождалось, когда она не пыталась себя осознать, — это-то и есть самое замечательное и прекрасное, что она в себе несла, и чего не имеет в себе по самой своей природе ее страшный авторитарный конкурент. И опять же осознанно она стала забираться наверх и парить над объектом.

Что же такое «парить над объектом»? Более непосредственно мы этого коснемся, когда перейдем к той стадии самиздатовской журналистики, когда она осознанно вырвалась наверх обратно. А пока что сделаем небольшой экскурс в историю и вспомним, как все это дело рождалось.

Целиком независимая пресса — это явление очень скучное и поэтому хочется сразу сконцентрироваться на ее той части независимой журналистики, которая как раз и несла в себе в концентрированном виде…

Пожалуйста, входите…

Которая как раз и несла в себе в концентрированном виде… Что же она в себе несла? Отвлекся. Катастрофическое нарушение полета мысли. Макс, где мое яблоко?.. [Откусывает.] …все те черты, котонрые ее разительно отличали от журналистики официозной. Это, ну, наверное, кто-нибудь скажет, что я субъективен, чтобы как-то воспеть ту область самиздата, в которой я сам нахожусь, то я тут же докажу, что я прав, — это рок-самиздат.

Рок-самиздат родился в Ленинграде во второй половине 70-х годов. Основной его плюс — это то, что эта журналистика рождалась в среде, находившейся вокруг ядра рок-музыки, которая тогда еще не выродилась ни на Западе, ни особенно в Советском Союзе, где она еще не набрала обороты, и которая несла в себе замечательные совершенно черты. То есть, в общем, естественно совершенно, что любая какая-то конкретная сфера складывается вокруг абстрактного ядра. Если брать сферу искусства, то самая абстрактная сфера искусства, это, как известно, музыка, вот, никакой конкретики там нет вообще, и поэтому закономерно, что выстраивание журналистики вокруг ядра уже в этой сфере, в сфере рока, в сфере контркультуры рождалось вокруг рок-музыки. Рок-музыка же несла в себе в первую очередь энергию, и во вторую очередь то, что я называю словосочетанием «динамический произвол». То есть, она несла в себе те самые элементы, которые, внедряясь в рок-журналистику, стали рождать ее активную атакующую роль по отношению к объекту. Причем это происходило не таким образом, что, скажем, ленинградские рок-журналисты, зачинатели жанра, видели, как говорит Гребенщиков, ну, как он несет в себе это глубоко индивидуальное, главное авторское отношение к жизни, то есть ситуацию соотношения с жизнью, когда не человек жизни подчинен, а когда человек видит, какая жизнь вокруг и, исходя из этого, строит себя, то есть личность, а наоборот, когда человек пытается, со стороны, подстроить жизнь под себя, под какие-то свои индивидуальные изгибы, то есть человек, который не какой-нибудь квадрат, а человек, который представляет собой сложный пространственный узор, и который не выстраивает в жизни свой квадрат как такую тупую пространственную ячейку, а который занимается поэзией жизни, поэзией встраивания жизни в изгибы этого своего пространственного узора.

Проходите, пожалуйста. Каждый раз, когда-нибудь будет входить, я буду откусывать яблоко и есть, но это не для того, чтобы кого-то шокировать, а для того, чтобы как-то вернуть потерянный ритм. [Жует.] так относились к жизни, стало быть, Гребенщиков, Майк и другие представители того, что принято называть ленинградской новой волной из того периода русскоязычной рок-музыки, когда она стала превращаться в индивидуалистически осознанное направление. А не являться просто какой-то абстрактной динамической средой. Потому что тот рок, который может что-то дать рок-журналистике, это, конечно, не абстрактная динамика, а динамика индивидуалистическая. Потому что журналист не может нести в себе абстрактную динамику, здесь нужен индивидуум, который этой динамикой управляет и как бы пытается встроить в необходимое русло. Ленинградская журналистика второй половины 70-х годов отнюдь не строилась по принципу «раз так делает Гребенщиков, значит, так будем делать и мы». Это был бы принцип порочный, из него бы ничего не вышло. И самый замечательный момент как раз был связан с тем, что ленинградская рок-пресса, ее пионеры, сейчас давно забытые — Саша Андреев, Олег решетников, который составляли собой первую редакцию журнала «Рокси», и ныне существующего, сейчас там к власти пробрались совершенно другие люди, вторичные и более конъюнктурные по отношению к той первой свежей волне, они не пытались выстроить концепцию своего отношения к журналистике. Это было неважно, зону никто не строил. Люди просто естественно и просто дышали той атмосферой, той идеей, которую изрыгали Гребенщиков, Майк и прочие, то есть вот этим самым подчинением жизни своей творческой границей дышали в области рок-журналистики. Никакой у них цели иной, кроме как создать какой-то журнальный космос вокруг этого рок-музыкального ядра, не было. Они хотели его освещать. Официоз о них не пишет, это наши люди, мы будем писать сами, для себя, о своих и так далее. В общем, такая цель. А само искусство, связанное с узорчатыми границами, оно ими тогда совершенно не осознавалось, и только потому, что они дышали воздухом, пронизанным этой идеей, эта идея — она спонтанно проникала в недра их журналистского стиля. Это самое важное, потому что так вот только может родиться какая-то новая идея. Идея никогда не рождается из концепции, она всегда рождается из ситуации, из воздуха.так счастливым образом произошло и тут.

То есть, люди — они не были пропущены через решето совка, то есть не были научены писать каким-то конкретным образом, не были натасканы писать как-то, у них не было стандартных журналистских приемов, журналистских ходов, их арсенал был катастрофически беден. Как у них все получалось, так они могли писать. И так как они находились в этом космосе, быть может, свободной импровизации, свободного обращения со словом, то же самое начинало лезть из них. Что получилось в результате?

Каждый человек, который живет в этом мире, особенно в нашей стране, несет в себе, на самом деле, свой индивидуальный авторский язык, потенциал индивидуального я, который при нормальном, естественном развитии человека, конечно же, реализуется. Только, к сожалению, в нашей стране полная свобода развития происходит очень, очень редко, и не только, кстати, в нашей стране, это происходит и у нас, и на Западе, только по совершенно разным причинам, и то, что может из человека вырасти некий такой словесный, вербальный замок, который его окружит, который будет вместе с ним ходить по миру и освещать окружающих. Вот во Владивостоке такой человек есть — может, кто-то его знает, Миша Павин, например. Человек, укутанный в свой вербальный замок, можно на него ходить смотреть, как на явление искусства, точно так же, как на Нотр-Дам-де-Пари, и так далее. Существенной разницы нет. Просто там архитектура, а так — человек со своим языком. Вот все это рождается, если человека без конца не обламывают разные ситуации. Иначе появляются комплексы — комплексы по отношению к свободному владению языком, то есть, он раз употребил, скажем, в детстве какие-то очень смелые слова — его [стучит кулаком по столу], вот он понял, что смелые слова употреблять нельзя, и уже не употребляет. Вот если происходит такое огромное количество обломов с человеком, и если он старается понять эту окружающую среду, то такой замок на нем не вырастет, и это, в общем, будет такой пустой фундамент. Население Советского Союза, наверное, процентов на 95 состоит из таких голых фундаментов, на которых в силу советских условий так ничего и не выросло. Но вот отечественная рок-музыка в Ленинграде в конце 70-х — начале 80-х годов — там стихийно сложился принцип того, что замки строить можно и должно. Совершенно стихийно, не осознаваясь никем.

Замки — они строятся, собственно, из чего. У каждого человека есть какая-то определенная психическая структура, скажем, как по гороскопу человек может быть свинья или коза — до какой-то степени это среда, в которой он воспитывается. И вот этот психический тип реакции человека на жизнь, который для того, чтобы как-то ее к себе приблизить на уровне слов, превращает ее в слова, рождает его неповторимый вербальный космос. То есть, жил-жил человек, его какие-то слова цепляли. Его что-то зацепило. Как человека может зацепить наркотик, так его может зацепить отдельное слово, словосочетание. Одного человека, например, не может зацепить фонема «за-за-за», другого она цепляет. В результате, в космос одного человека эта фонема входит, и он этим пользуется, другому это не близко, и он этим не пользуется. Вот если человек цепляет огромное количество словечек, которые ему близки, близки именно его конкретному отношению к жизни, и если он зацепил их огромное количество, и если он всасывает в себя слова со страшной силой, если его поверхность — его словесного тела — превращается в магнит, который все это в себя сосет, — у него вырастает замок, не какой-то унифицированный, а именно его собственный. С этим замком слов он ходит.
Вот эта замечательная система и произошла в рок-журналистике Ленинграда конца 70-х — начала 80-х годов. То есть, это был журнал «Рокси», который потом распространился по всей стране, все знали, что есть такой замечательный журнал, где пишут о Гребенщикове, Майке и так далее, все его со страшной силой искали. Кроме того, «Рокси», он как уже непосредственно доходящий до Волгоградов, Пырловок и прочих населенных пунктов Советского Союза, — просто абстрактно рок-энергия, которую «Рокси» в себе нес, — все это рождало рок-журналистику. Другое дело, что, к сожалению, тот изначальный момент, который существовал, — то, что эти люди все писать катастрофически не умели, — этот момент когда явление должно было как-то развиваться, чтобы существовать, потому что как ни ругай Гегеля и там Маркса, без развития, на самом деле, ничего нет, только это может быть и не развитие, а движение по синусоиде, на самом деле, конечно, никакого движения вверх ни к какому идеалу нет, может, есть скорее движение вниз, но такое существование по этой синусоиде позволяет объекту как-то существовать. Если он попытается проехать по прямой, — можно считать, что его нет. Можно считать, что от него остался тот самый фундамент, которым с такой страшной силой с таким страшным процентом населена советская страна. Вот для такого движения по синусоиде, к сожалению, очень мало было данных. И поэтому рок-журналистика — она смогла сделать то, что дала изначальный импульс. От этого импульса оттолкнуться и заняться затем сознательным строительством смогли очень и очень немногие. То есть, синусоида — она естественно держится как-то на тезисах, антитезисах и синтезах. То есть, в какой-то момент рок-прессе надоело, что она такая непрофессиональная, невнятная, аморфная какая-то по отношению к такому четкому официозу, и началась попытка отдельных изданий превратиться в какие-то журналы, которые, может, ничуть не хуже, чем «Юность», «Новый мир», и могут выходить замечательным миллионным тиражом, к примеру. Миллионный тираж — он являет собой ужасную вещь. Это, с одной стороны, прекрасно, с другой стороны — ужасно. Потому что — сейчас я чуть-чуть изменю тему, не надо пугаться будет этого изменения. Кроме того огромного минуса, который несла официозная журналистика в себе по отношению к самиздату, она несла в себе плюс. Как ни странно — ответственность. Ответственности, конечно, не было в идеологической сфере, но ответственность, может быть, даже без особого желания советских журналистов, появлялась в нравственной. То есть, если рассмотреть свободу и ответственность как два полюса, между которыми существует каждый отдельный человек, между которыми живет его личность, и на границе которого, на индивидуальной для каждого человека границе и рождается каждый отдельный человек, то есть, во многом каждый отдельный человек — это просто его индивидуальная граница между свободой и ответственностью. Здесь рок-журналистика и самиздатская журналистика являлась носителем свободы, а официозная, если не считать политику и все идеологические штампы, являлась носителем, как ни странно, ответственности. Потому что попытка строить мироздание и выходить в какой-то миллионный тираж — она, естественно, вела к его унификации, то есть к стертыванию тех узорчатых изгибов, тех узорчатых краев, литературной личности, которые при слишком смелом изгибе в проекции на миллионную аудиторию могли бы привести хоть к Гитлеру, хоть к чему. К тому же фашизм, на самом деле, — это тоже динамический произвол. Он возник и строится, в общем-то, по тем же принципам, что и самиздатская журналистика. То есть — сознательное уничтожение рефлексии.

Рефлексия — это то, что тормозит свободу. И если человек хочет добиться свободы отдельной, индивидуальной личности любой ценой, чтобы она разворачивала бы пространство и время как можно более активно и как можно более свободно, человек должен уничтожить рефлексию. Вот на этом рождается фашизм, на этом рождается самый такой активный, самый динамичный самиздат. «Демократический союз», например, на этом рождается во всей своей красе. И рок-журналистика на этом рождалась тоже. И здесь естественным остается то, что самиздат — он, на самом деле, ни в коем случае не должен выходить миллионными тиражами. Потому что отдельный человек, который активно несет в себе эти красивые узорчатые, динамичные края, со страшной силой брошенный как проекция в окружающую жизнь, может вызвать какие-то дикие совершенно вибрации — волны антисемитизма, например, хотя никто этого, конечно, в виду изначально не имел; и прочие моменты. И наоборот, в том космосе, который к этому конкретному человеку изначально приспособлен, то есть в том космосе, который изначально окружает Нотр-Дам-де-Пари, в том воздухе он может существовать. Я слабо себе представляю, что произошло бы с Советским Союзом, если бы его весь застроили готическими соборами. Могли бы произойти совершенно какие-то непредсказуемые последствия. Очень хорошо, что… их меньше, конечно, чем хотелось бы, но я глубоко убежден, что леса готических соборов были бы ужасной вещью, я глубоко в этом убежден. То есть, всему свое место. И вот если бы какой-нибудь тупой куб, как, например, газета «Известия», может распространяться спокойно миллионным тиражом и, не считая того, что это идеологическая нивелировка мозгов, сейчас она ей, к счастью, уже не является… то же самое можно сказать и про газету «Экспресс-хроника», это такой самиздат-вариант, который наиболее приближен к черному квадрату Малевича, к кубу, который тем самым может спокойно развиваться, то как раз все эти индивидуалистические издания, они должны выходить примерно таким тиражом, как издание наше. Тогда они смогут сохранять свои края, и тогда они, вместе с тем, смогут не наносить вреда.

Антитеза здесь была в том, что на каком-то этапе самиздатская журналистика захотела превратиться в официозную, то есть, не в официозную, а в массовые тиражи, и поэтому для того, чтобы… края-то ведь цепляли не всех, а очень немногих, а для того, чтобы выходить миллионным тиражом, надо цеплять всех, — эти края, которые мало в кого влезают, мало в кого входят, обрубались, и оставался квадрат, который может спокойно ездить по всем фундаментам, которыми, как отмечалось выше, населена страна.

И вот стала происходить грустная вещь, которая, кстати, во многом и погубила журнал «Урлайт», если кто-то его читал, — к счастью, это делали, наверное, немногие, но в данном случае это, увы, к несчастью… Вот произошел этот очень и очень грустный крен. И только тогда, наконец, рок-журналистика, рок-самиздат уже на третьем этапе существования, на третьей, последней стадии стал приходить к осознанному культивированию всех тех черт, которые тогда, в начале 80-х годов рождались как вырастающие изнутри крылья.

Вот эту третью стадию я могу долго описывать, но, на самом деле, она, по-моему, вылупилась из первых двух, и поэтому я на ней зацикливаться не буду, тем более, что всех, наверное, очень утомил.

То есть, я хочу кратко и образно сказать, что я хотел сказать. Внимание. В каждом журналисте, на самом деле, должен жить тигр. Который осуществляет такую хищническую атаку на объект рассмотрения. Это не должен быть робкий заяц, который находится в силках объекта, это должен быть тигр, который на объект бросается, и красота этого тигриного прыжка является квинтэссенцией независимой самиздатовской журналистики — ну, назовем ее, скажем, рок-журналистикой. Единственное, важный момент, который здесь надо отметить, — это именно тот тигр, который живет в каждом отдельном журналисте. В вас, в вас, в вас, в вас… Именно этот тигр, а не тот, которого этот отдельный человек где-то в какой-то момент увидел на улице, он ему очень понравился, и тот решил быть таким же тигром и прыгать. Тогда ничего не выйдет. Тигра надо искать в себе, а не вовне.

На этих словах я хотел бы закончить свой доклад и устроить свободную дискуссию.

дискуссия воспоследует